ЗОЖԀ Оф Припять - E Photo

ЗОЖԀ Оф Припять

Троллог

Вчера пиво с белой погнали Юрку через балкон на кухню. Третий этаж, блядь. Зайчики в трамвайчике, жаба на метле — след кровавый стелется по сырой траве. Из кухни он заполз в ванную и свернулся кафельным котиком до утра. Проснулся сразу после своих яиц — те выкатились через разорванные между ног джинсы и ругались с холодом керамики. «У тебя сегодня амеры, помнишь» — отвлеклось правое. «Бля, встреча!» — мозг рвануло спазмом. В отличии от яиц, висок не хотел расставаться с анальгетиком пола. «Хуеча! В таких портках, с такого бодунища — не айс ваще!» — Леон большими глотками теплого пива проталкивал мысли в голову. «Кароч, провожу наших до колючки и назад — может налячкать шонить успею.»

«Через Андреевку заходим!» — гаркнул Маркиян в складчатый ментовский затылок. Тот дернулся и взглядом сделал две дыры в Писателе. «Юра, где твои СБУ-шные корки!» — перезарядил Писатель. Попал. Убил. Мент оказался однопалубный — втянул голову в застиранные цветы шелковой рубахи и покосился на порванную мошню Леона. Юра загадочно дернул бровями и расплылся сахаром.

Аня спит, Маркиян душит ментa глаголом, дитё пилит плачем мозг, бабушке дует, из жопы, обернутой в «Fashion Blue Jeans», лезут стринги — бус коптит на Иванков. В киевском подвале по потолку бегает двухтактная секретарша с мокрыми оленьими глазами, а вокруг припадком бьется телефон: «Грайфен зи цум телефон, дрексау! Верфикте люстгроттэ!»

Начало

«Нахуй эту встречу! Я с вами до Лубянки!» — выстрелила бодунищем Уточка — «Надо только Люстгроттэ с потолка снять — жалко женщину». Ни документов, ни попкорна с крылышками, одна сумка спекулянта и четырнадцать килов рваных травой асфальтов впереди. Крабик в хипсторских шорах, лежа на спине в жирной реке, рисовал никотином по голубому небу — литературный вечер в писательском особняке истощил его и мешал стать на илистое дно. Рядом, поверх лесостепи, арабским шейхом смотрел Осминожка. Он был уже не здесь — минимум в Бовыще. Четыре куска печени с красными глазами окурков, в пляжном полимере, медленно подплывали к Зоне. Лысая, неоднозначно синяя Рыбка уже десантировалась, окопалась и отбивала атаки нелегалов струями пивных баклаг.

Эволюция вытолкнула рыбу на девонские пески. Та спилась кислородом и деградировала до человека. Уж выбрасывает на чернобыльские берега человека. Тот достает из мусорного пакета старый рюк, рваные кросовки и стирает память — превращается в кливинопитека сорок шесть точка один.

Аня и, подкравшийся берегом, белый ржавый жигуль смотрели как животные медлено выползают из бурой вены Ужа. На зеленом бобрике обрыва, закинув голову в небо, жевал соломинку ЗОЖԀ. Звезда заливала желтком раскаленную сковороду Чернобыля. Нача́ло.

Переход

Между Юрой и мужиком в графитово-звездном камуфляже качался палец свечи. Палец показал на «камуфляж» и тот пододвинул к самоходу обрезок пластика с черной жижей. В хате завоняло илом и болью. Нелегал сделал сорок шесть глотков, подумал и отпил еще.

  • ЗОЖԀ, — рывком протянул руку «графитовый».
  • Леон.
  • Снотворное из Ильи. Эксклюзив!
  • Ты че, лишенец, в мою Реку полез! Знаешь за Конского Залуповерта? Вот сунет тело в воду ноги с хуем, а к нему в шланг залуповерт… Плавники херась и ага… перелом половой письки!
  • Хуиськи! Шея болит… — Юра хрустнул позвонками и уставился на свечу.
  • А нехуй было на ней сумки спекулянтские переть! Ладно, спать иди! Там, за колодцем, скелеты козы и слона. Пройдешь через бивни — будет тебе Джа, но он фейковый, ну как ебля резиновой бабы. Пролезешь через козий череп — кухня Маркияна, Кливины, ад, безысходность… В колодец не упади — покойся изомаслом будет!

Юра надел на шею сумку и полез через плесневые козьи резцы на балкон. Опять разорвал штаны. Завыли сирены, куб Решетки с металлическим лязгом сдвинулся и пополз вверх оставляя в воздухе крошки чернозема. В Лубянке и на «Юпитере» остановились часы.

Огонь

Утром было много гари. Человек ходил в поле. Он пах страхом. Там Огонь. Много огня. Я знаю. Коровы рычат. Опасно. Вчера ходил за травой. Плохо. Дым. Глаза. Пе́чи в небо. Любил лежать. Лес, трава — рыжие, черные. По грудь в пепел. Видел чужих. Пахнут перегаром, злобой. Льют воду. Чую бензин, сильно. Опять чужие. Статус: выше Человека. Других видел раньше. Пахнут илом, по́том: добрые, прячутся как я, камуфляж. Дым, опять дым… и жар. Близко. Человек, скот — уходят. Я? Что делать? Огонь! Нестерпимо! Больно! Бок! Горит! Дышать! Лaпой, другой, к реке — там спасенье. Не могу. Мыши. Вокруг мыши и… колбаса. Тошнит. К небу! Через мышей и колбасу! Много! Дышать! Почему Человек ушел? Я думал дом…

Чучхе

«Хлопцы, толкаем!» — газовал Рыжий. «Давай, давай, пальчиком, шо ту пизду! Опа, опа, опачки, оп-опо-попочку порвешь… Камэль-троффи, блядь!» Вспоров мягкий живот дюны, машина наотмашь выписала песком в глаза, споткнулась о пень и заглохла. Нелегалы попрыгали в ландо, водеятель поколдовал проводами и мы понеслись полесским морем, перфорируя черепами крышу металло́буса.

  • А вы че эти… стaлкиры?
  • Эти… — в боковом зрении мелькнули пятна камуфла — какие-то нелегалы ломились от машины в лес.
  • Да вас тут как зайцев, блядь! — Рыжий кинул сигналом им вслед.

За ухом ласково почесал ЧСВ. Вчера ты нырял ржавчиной сосновых игл, сморкался лесными муравьями, считал удары колес о бетон. Теперь ты поп Чернобыльского Автокефала, с собственным металлюгой и мобильным храмом «ГАЗ». Батюшка тем юродивым, бегущим в лес. Огонь, вода, медный провод…

  • Проходняк, блядь… — ослепил ротовым золотом Мотя.
  • Даже с Расцыи есть! — Рыжий повернулся ко мне и застыл.
  • Я с Днепра…
  • Новости, блядь, — буркнуло эго.
  • А-а-а! — расплылся Чеширом Мотя.
  • Скока с нас?
  • Ну скока дадите…
  • Вот.
  • Это много! — Рыжий вернул часть бумаги.

Много… Много ос этим летом! Однажды за стаканом мне сказали: «Красивые буквы, но ты не журналист. Плебсу нужно больше корма — жечь липкой «зрадой» в щи, а ты не Чучхе! Наруби жизни Рыжего и Моти на клаве в мещанскую шаурму, и ты — горностай в летнем меху.» Общественный аборт по Юнгу без права на голос: две отсидки, металлозубы, ёж. Не АТО, но за малый молитвенный барабан сойдет. Только, я манал служить такому богу — он заправляет водные мотоциклы генералам каштановых улиц.

Припять

Солнце белой тряпкой жары стирало краски с Города. Заперев клееный советской флористикой бетон, обвешанные постирушкой и пустой тарой, мы поползли к реке.

  • Машина, блядь! — четыре тела нырнули в кусты. За спиной Ста́рик, впереди щебень и шелест мотоцикла.
  • Пацаны, чет он, по ходу дела, на месте дрынчит, — ляпнул кто-то.
  • А ты хто?!
  • Эффект Доплера в пальто! Не едет он — вываливайте! Так, стопэ! Он хлюпает! Это ж водный! Точнее два. Два водных мотоцикла на охраняемой радиоактивной территории… «волосатые» должно быть перцы… Не хуем фаршированные.
  • День Конституции, хули. Генералитет гужуется.
  • Пизда нашим ку́пи-ку́пи…
  • А може через плато́? И набьем компромату трехсоткой!
  • И че? Там шо, таблички «Припять» стоят? Поди докажи…
  • Да и ломает прилично… — вздохнул ЗОЖԀ.

Баня

Рваная рана избы — кишками земля, ребрами доски. Стриж черным курсором бьется о белый экран окна. Перо плывет пыльным солнечным лучем и ложиться на порнуху, оставленную металлистом в героиновом угаре. Такой чернобелой ретушью торговали немые по бесконечным плацкартам Совка. На карте Аня и я — два бледных, потных тела обливают друг друга ледяным хрусталем калия-40. Гусиной кожей, бурыми сморщенными гвоздями интима течет черное мыло многодневной немытости. Плато кутает наше ню газовыми шарфами горячих радиоактивных песков. Выветрелый бетон кусает ноги красными гранитными зубами. Я отпускаю Аню и спускаюсь ржавым ртом старой насосной за прошитыми светом изумрудами подземного озера. Чистый холод припятского водоноса щекотом жжет нам животы. Кровь вязкими ударами разливает серотонин, гонит огонь в мозг. Судорога скрюченными пальцами ног, вспышка и… шелест падения с неба в сублимированный борщ комаров и ржавого тенисного стола.

  • Добро пожаловать домой, — ЗОЖԀ расплылся бременской улыбкой, что-то набрал на смарте, и, вертанув на пятке, ушел в кусты.

Стон

  • Вэдмэд, шо це, — Саня-Собака остановился, поднял лапу и на пальчиках уплыл в тень.
  • Воет как АСКРО…

В метрострой улицы смотрела Луна. Рвалась белыми когтями сквозь проволоку леса и, натыкаясь глазом на старческий, кирпичной кожы, палец котельной, пряталась за тучи. Тихо. До шума в ушах. Только наше дыхание и вой — тягучий плач советского металла, плавленного из денег на совершеннолетие, маминого платья да папиной магнитолы. Жизнь назад он русским дятлом долбил ионосферу, а ныне зеленью плат стелит ковры варикозными полами забытого города. Там, в крови фресок позднего величия; Моряк, Солдат и Летчик смотрят белыми глазами в раны мониторов, гудят вязким шепотом сквозняков, лязгают дверными пощечинами. Их стон шелестит пластиком секретных перил и, цепляясь за фермы машзалов, ползет на Антенну. Срывается вниз криком, рассыпаясь песчаной армией гранитоголовых кокеши. Протяжный вопль падения рвет небо фазирующими зубами, кутает мозг розовыми бинтами лунных облаков, тянет нас в разбитую пасть Совка. Только далекий лай Тумана мешает «Дуге» закончить свое заклинание. Но собака замолчала и мы безвольно шагнули в гипсовую глотку мертвых коридоров.

  • Солдаты, бешенные псы Пентагона оскалили пасти! — гаркнул грязно-белый холщевый обелиск инфогра́фа.
  • Я выбачаюсь… — Саня ступил в центр агитпропа.
  • Мирные инициативы Советского Союза под прицелом спецслужб! — стенды, витражи и тумбы смыкали кольцо.
  • Общая численность вооруженных сил США… В их составе… Пусковых установок МБР… Четыре дивизии морской пехоты…
  • Не то шоб нам тут скучно, но мы это, тавой, пойдем, — я потянул Собаку за камок.
  • Стоять! — гаркнула плита «Организационная структура САК ВВС США» — Двадцать Первая, разъясни их.
  • «Нарушение правил несения боевого дежурства»… «Лучше быть активным сегодня, чем радиоактивным завтра!» Кaроч, пропустите ракету — ваш дом турма, — Статья смотрела на нас выцветшей фотографией АВАКСа.
  • Если я проебу ракету, то ваша «турма» будет мне и человеконаселению до половой пейсты!
  • Ребят, Туман зовет. Пора. Сейчас или вечная служба Дуге, — ЗОЖԀ шагнул в шахту лифта.

Центру

Форма 30

Служба Безпеки України

ЗНЯТТЯ КОПІЙ ЗАБОРОНЯЄТЬСЯ

Кетегорія терміновості: Борвій

Прим.№: 2

ВХІДНА ШИФРТЕЛЕГРАМА № 461

Летом этого года, на территории чернобыльской зоны отчуждения активизировалась транснациональная группа социопатов «ЗОЖԀ оф Припять» (орфография сохранена). Банда, манипулируя подменой понятия «здорового образа жизни», на, так называемый, «ЗОЖԀ» (произносится с мягким, удлиненным «ж»), сколотила религиозную секту. Сектанты презирают трезвый образ жизни, гигиену, чистую воду и статью 46, пункт 1 административного кодекса Украины. За десять дней наблюдений группа достигла «просветления», слилась с ЗОЖԀем, их речь редуцировалась до «ЗОЖԀ» и «ЗОЖ».

Зожьисты злоупотребляют алкоголем. Много едят, спят, поют под гитару. Иногда молча смотрят через реку. Полковник «Ў», после контакта с группой, впал в шизофренический дискурс с синдром поиска ЗКП. Требуется помощь специалиста.

Краткий словарь «ЗОЖԀ»:

  • «ЗОЖԀ» — няшный кавай (отдел работает над расшифровкой);
  • «ЗОЖ» — мерзость;
  • «ЗОЖԀигалка» — любая спиртосодержащая жидкость;
  • «ЗОЖԀигать» — вести зожԁеугодный образ жизни;
  • «ЗОЖԀик» — член секты.

Полковник

Полковник Ўорбан гнал белый, в ржавых оспинах, жигуль на Красно — сегодня ЗОЖԀ собирается в Доме Души. Он повернул голову и посмотрел на Стену-Ц. Тридцать лет назад кто-то на БЩУ накидал косяков и Решетку залихорадило — тысячи трупов, сотни психов. Эсбэушнику нужно успеть на Зеленый Переезд до Сирен, пока Человек с запахом старика не опустит шлагбаум.

Юра Ўорбан всегда был троечником — знает корки в любой области и не знает ничего. Пробор «сын булочника», накинутый поверх лысеющего черепа. Человек без школьной клички. Его не заметишь в толпе, даже если наступить. Хламидиозный тиран, избивающий вечерами жену, загнав в жирный кафель хрущевой кухни. Полка́на получил за пьяное в говнину генеральское пузо, снятое с топляка посреди Припяти. Заливши сливняк, вывез за город домашнего кота — того любили больше. ЗОЖԀ был его велосипедом по итогам четверти — ЗКП жизни.

Вой Сирены защекотал муравьями в холодной тряпке потной рубахи. Дорогу тряхнуло, затанцевал щебень. «Блядь, кубы пошли!» Полковник не успел. Уже выехал на железку, но через переезд полз кусок Решетки. Ўорбан встал на педаль. Широко распахнув хром мутных фар, «копейка» влетела в другую вселенную. Струной рассекло сознание — два полковника понеслись бурштыновыми линзами древнего Чернобыля. Прыгали меж бетонных ртов градирен, хватающих ультрафиолет чужой звезды. Летели ржавой спиной моста, уснувшего мордой в салатах левобережья. Здесь, в реликтовых дюнах Полесья, строители Станции нашли журнал Эксперимента — родилась Решетка. Полковник размножался раковой опухолью — офицеры орали и мешали Юре найти кто был за рулем.

«Опять дальше трусов не пойдет!» — Света смотрела на эсбэушника больной слезами Мальвиной. Черная тушь хлопьями катилась по красным щекам и падала на сосок, торчащий через сетчатую майку. Полковников замутило — вспомнились можжевеловый запах крымских ночей, портвейн тети Сато, кусающий язык сахар муската и жирная курица-гриль. Ўорбан вырвало: «Опять дальше трусов не пойдет…» Он рванул Светину коленку и машина пробила стену Рещетки. Асфальт жег руки, откусывал ломтями кожу на коленях — тела гебешников оставляли бурый липкий след на дороге. Выжившие полковники ползли на Красно, к Сердцу Зоны. Следом шел ЗОЖԀ и паковал куски офицерского состава в черный пластик на молнии.

Дом Души

Зачем мелко-уголовные дети залитых человечиной «спальников» тянуться к шершавой щеке припятских крыш? Зачем текут пивные крестоносцы морщинами зоны к Иерусалиму, под знаменами своих абибасов? Крушат в припадке сталкерские квартиры, обсыкают собственные норы, расписывают их каловыми муралами? Рассаживаются стаей, стучат водочным стеклом и смотрят красными глазами через реку? Там, за бурыми полесскими топями, за белым песком Паннонского моря, меж заборов подтопленных хуторов — Сердце Зоны. Там Дом Души. Им туда ни ногой, ни хуем.

Мозг наполнился взмахами крыльев — я открыл глаза. Из под купола храма спускалась тьма. Доски застонали, темнота сложила крылья и застыла.

  • Хочешь мышь?
  • Давай… — я подобрал сухой, пробитый когтями труп, и откусил голову.
  • Армавир. Совой тут работаю, — птица надгробием стояла в лунных квадратах пола.
  • Вэдмэд, он же Госдеп, для сов — Женя. Я тут сплю.
  • Уходить вам надо. Полковники идут.

Сова разбежалась и выбила дверь. Ржавая цепь запора, битым стеклом зазвенела по полу. Мaшевский престол со свистом втянул воздух — сквозняк лизнул говяжьим языком скозь накинутую куртку и погнал утро полированными досками храма. Стены церкви задрожали, сквозь лопнувшую краску проступили огненные буквы нечитаемого. Под куполом, в ванне с дельфином, горел Иисус, заливая воском фотобумагу с безглазыми ликами православа. За порогом вращались два огромных синих сапфира-хранителя. Они цепляли гранями и, с рвущим уши скрипом, разбрасывали кинжалы искр. Без них Решетка превратит нас в ссущиеся, слюнявые пижамы на полосатых матрасах. За Армавиром вылетел Маркиян — повис шмелем над старой шелковицей и начал зачистку.

В Красно бушевал Ван Гог. Мазками олифы, сквозь желтую шерсть травы, бежала зеленая колея, разбрасывая полями голубые звезды ирисов. Солнце болтало анис дождливого дня, роняя на землю маслянные капли махаонов. Антрацитовые рты хищных орхидей пили угольные тени из печей покосившихся хат и, взвизгивая теннесистками, плевали сгустками темной паутины, стежек за стежком, стягивая обугленный рот улицы.

Маркиян жужжал над ягодами, Тараса рвало желтыми в черное бабочками, а я смотрел как ботинки погружаются в кипящий седыми пузырями асфальт. Вдруг из Сберегательной Кассы № 3046/017, степной полосатой теплотой, вышла Мама-Кошка.

  • Кто здесь?! — вздрогнул Маркиян, — кошачьи усы щекотали его щеки.
  • Пошли Домой, — улыбнулась Кошка.
  • Я не могу — у меня шелковица.
  • А мы возьмем веточку и задавим ее по дороге, — Тарас и я висели у Мамы на клыках и мешали внятно говорить.
  • Например! — согласился Маркиян.

Кошка нежно сгребла всех за шкирки и понесла уже свободной от черной паутины улицей к Дому. Возле церкви висела плита бетонки Ч-2. На ней стоял ЗОЖԀ и махал нам рукой. Он помог Ане погрузить рюкзаки и обернулся на котят, успевших свернуться клубками: «Хорошего понемногу — пора на Большую Землю!»

Далеко внизу плыли изумрудные полумесяцы полесских болот. Среди них сидел неолит и тесал свои кремниевые вещуги, которые потом, заскрипят под самоходским ботинком. Языки костра выхватывали шрамы на щеках. Люди смотрели на Станцию — ночью будет бой с графитовыми горгульями Зоны.

Полковник ворвался на колокольню, споткнулся об гнездо Армавира и рассек бровь. Нога запуталась в шнуре, колокол протяжно выдохнул металлом. Ўорбан рвался вслед улетающей плите, глаза заливала кровь. Колокол душил его кольцами и выл.

«Бляди сталкирские! Суки, я вас всех выебу, мрази. Протоколами кровавыми кормить буду! Клонировать и кормить, кормить и клонировать, пока вас и ваших клонов нахуй не разорвет. И туши ваши… Блядь! Хуй! Хоронить… Пизда! Драсть! Руки, медлено! Дайте ложку! Туман хороший… Залазь сука! Че-че-че… Ы! Гречка! Зо-жо… Зыкапы… Пэ… С-с-с…» — Полковник пускал носом зеленые пузыри, ртом шла пена, глаза треснули красными капилярам. Он дернулся, колокол мяукнул и опустил Блаженного Ўорбана в гнездо — Сердце Зоны остановилось.

Буфер

Гастроном, пиво-водко-колбаса… И менты. Сидят набычившись, гоняют сигу по углам рта, отбивают сухой рыбой сигналы точного времени — в Дитятках полдень. Слабый кивок десятка ежиков в пляжных костюмах, белый шар продавщицы с домом перманента на голове, семки на кортанах вокруг памятника баклаге, асфальтовые ванны полные жидкой пыли пополам с воробьями и советский кафель в шапке жовтоблакыта — буферная зона меж состоянием «Чернобыль» и ипотекой каждоднева. Дальше водка в киевском номере, прощания, тринадцать часов над Атлантикой, пахнущий ребенком кот, кабинет, работа.

  • Вы че сталкиры? — слегка бухой мент в трениках и щетине, заглянул к нам в беседку.
  • Хуялкиры! Мы алкоголики! — выпалил Юра.
  • Не пизди! Алкоголики это мы!