И пришел туман - E Photo

И пришел туман

Пионерлаг

Судья, во всех отношениях приятная тетка, шутила сама и опрокидывалась на спинку кожаного кресла, когда я шутил в ответ. Наконец-то после всех «Нарушали?» и «С решением суда согласны?» меня выпустили из Иванковского суда. Наряд чесал слоеные затылки, выпускал носом дым, и слушал блатняк в раскрытых настежь дверях микроавтобуса. Паспорта оставались у них.

  • Ребят, мы на минуту за пивом.
  • Ну давайте, — буркнул майор и случайно стряхнул пепел на погон.

Сомнений не было — нужно обратно в пионерлаг. Хлопцы еще пропихивали рюкзаки через забор, когда я увидел знакомые деревянные домики с львятами и прочей лабудой. В лагере к сталкерам относились неоднозначно. Дети видели в нас сельских собак — с нами можно поваляться в пыли и погонять мух в голове. Вожатые не возражали выпить пива и потравить байки на берегу Охладителя после отбоя. Только воспитатели устраивали облавы и показательные линейки с протоколами и судебными решениями. Я стоял и смотрел на мир пионерлагеря «Припять» пока кто-то из ребят не толкнул меня в плече.

  • Ну что вы там опять сломали?!
  • Вставай, за нами пришли…

Темная сеть

Металлий Води́лович свернул на проселок, отъехал от дороги на безопасное расстояние и остановился. Вышли из машины и втянули воздух осенней Зоны. Два часа езды от Киева, колючка, перекопанное поле, лес, погрузка в ланос на трассе Дитятки-Чернобыль — всё закончилось. Начался мир чернобыльского Полесья.

Одержимость зоной называют «темным туризмом». Психологи чешут затылки, девочки в европейских университетах пишут дипломные работы. Родственники вычеркивают из «друзей» с ярлыком «кладбищенская эстетика». Для меня заброшка похожа на социальную сеть, на «стенах» которой человеческие жизни.

В начале девяностых люди из Лубянки уходили в деревянных ящиках, оставляя за собой фотографии родни, скелеты коз и консервированные огурцы. В опустевшие села потянулись социальные выкидыши, вроде дедушки-зека с хуем вместо руки — говорят, при встрече писю предлагает пожать. Изоляция и протокольная империя ментов воспитали в самоселах страх перед бродягами зоны. Ну и засаленные треники виноваты, приезжающие с Янова на убитом «Орленке» — выдрать медь из дома и нырнуть иглой.

Тут полузасыпанные колодцы с водой в цветной пленке изомаслянных кислот; вечно живые идеи Ильича на загривках остроскулых комсомольцев; бумажные иконы, стыдливо глядящие в глазницы старинных окладов; кирзовые сапоги, лежащие собакой в прихожей у цветного сундука; металлические кровати с отпечатком человека на полосатом матрасе; перекрытые изъеденным металлом погреба; глядящие круглыми линзами очки в черепаховой оправе; мутные окна с паутиной грязных кружевных занавесок.

  • Где этот вылупок?
  • Да ухо давит, в траве у второй хаты.
  • Будите, жрать охота.

Стол и стулья вынесли в теплый осенний вечер, где под жутковатый рык лубянских коров давили водяру, фастовские деликатесы ДАПа и запасы из киевских супермаркетов. Рассыпались первые звёзды, а мы — прошли самоселов и выскочили на светлый от Луны асфальт. На Припять.

Хозяин

Дорога на Старую Красницу осталась бы простым натиранием ног, но фото-охота за луной и стела колхоза имени Куйбышева добавили ложку элитки в нефильтрат перехода.

Ботинки уже цепляли от усталости песок, когда фонарь вырвал из плотной стены кустов крышу с провалом. Перекошенные стены с квадратными дырами окон нависали над свалкой гнилой мебели. Мир наоборот. Пару часов назад мы наслаждались закатом золотой осени и красили дома цветными фонарями. Попытка подмести хату свежесрезанным веником превратила ее в кошмар астматика.

Пошли искать другие дома. Кусты кусали щеки, драли одежду и заставляли петлять. Пройдя через сарай я протиснулся в перекошенные двери. Черный силуэт на стуле посреди комнаты: белеют выпученные глазные яблоки. Пронзительный визг и метание по дому. Пока я разворачивался, кричащая темнота нашла окно и вырвалась наружу. В комнате остались я и большой игрушечный медведь. Шо орало?!

В углу, между балкой и потолком, висела глиняная каша птичьего гнезда. Кроме птицы и медведя в хате жил Зверь. Каждый раз, покидая дом, он пестро расписывался когтями на проходной под окном. Нехилая коммуналка, но вариантов не было. Новая хата напоминала конуру, по окна ушла в землю, но куда чище прежней.

Женя-Лопасть

Господи, как же тяжело покидать спальник, переступать через храпящие и пердящие «коконы» на полу, но я шел поймать рассвет.

Молочные волны тумана оставляли на мембране красно-голубые капли. Воткнутый в небо факел солнца наматывал на себя раскаленные докрасна облака и паутину дыхания самолетов. Как только первые искры зажгли колоски высокой травы, на берегу озера проснулись птицы, а вдали задрынчал мопед Бори-Металлиста. В Чернобыль пришло утро.

Мы шли по изуродованной каким-то диким механизмом земле. Такую рваную рану оставляет после себя лавина.

  • Блядь… Су-ука… — я закрыл руками лицо.
  • Шо такое?!
  • Бля-ядь, убейте меня! Наплюйте мне в рот!
  • Что?!
  • Пропеллеры… Я забыл на Краснице пропеллеры…
  • Теперь будешь Женя-Лопасть!
  • Ну ебать, вокруг Д'Артаньяны, а я пидорас!

Только в траншее, отделявшей зону от отстойника «Буряковки», я понял — сегодня полетов не будет. Хотелось плакать, но я давно разучился.

Где-то неподалеку, на ветру, мерно хлопал кусок железа. Через пару минут мы у могильника, протиснулись через колючку, влетели на пати отравленных авто.

Чернобыль, Припять, ЧАЭС давно попали в туристические буклеты. Они не пахнут дизелем, а наполнились треском затворов зеркалок. Превратились в огромную сиську, болтающуюся транспарантом впереди толпы стяжателей, готовых удавиться за копейку. Стоя́т декорациями в домашних театрах трагедий. Можно спорить до хрипоты об иконах катастрофы и ликвидаторах, но есть места, где рассказчик не сможет налить в уши собственное отражение в Чернобыле. Одно из них — «Буряковка». Когда стоишь рядом с «Джокером» — ощущаешь запах ионизированного пота под кусками просвинцованной резины. Видишь черный порох графита на радужных колесах «Лунохода». Приветствуешь экипажи БРДМ в выбеленном на солнце хаки. Улыбаешься расчетам красных, в дабл-полосы белоснега, пожарок. Машешь рукой добряку-водителю ЛАЗа, подгоняющему на посадку фигуры в белых масках. Хочется, чтобы он был добряк, но он алкаш и мародерил по-чёрному. Ликвидация — не только человеческий подвиг, но и уродство. Уродство, застывшее горой изувеченного металла, на вершине которой, китовой костью, белеют остовы боевых вертолетов.

Встреча на Эльбе

  • Даров мужик! В Припяти облава, вас ждут.
  • Откуда инфа?
  • Наши в городе. Двоих приняли.
  • Охуеть! Спасибо!

В город днем в облаву? Протокол в обложке из премии Дарвина. Но водитель уже тормознул тачку у тропы на Припять. Пачка гривен в лапу Металлия Води́ловича. Он жаден как однорукий депутат — сначала правил цену «для друзей», а дале брал втройне, но других колес тут нет. Да и три часа, от вписки до центра Зоны того стоят.

Никакой слюнявой встречи с Городом. Все на взводе — застыли цаплей, сверлили глазами желтую стену леса, дергались от шумов Янова. До дома километр, до засады — минуты. Вариантов мало: топать к протоколу или темноты ждать — пиная камушки, с ума сходить на пороге. Пронесло.

Аня принесла коньяк и мы на минуту застыли, глядя в белый, с рыжими ресницами, глаз заката. Снизу карабкались припятскиe тени. Дети со стаканами разбрелись по крыше шеснаря. Кто болтал ногой в кресле, глядя на ЧАЭС, кто тыкал пальцем в экран смарта, показывая окружающим злобного барсука-жлоба. Кто бегал с камерой, хватая последнее полесское золото.

Больше всего людей у бара. Доска, перекинутая меж ограждением и вентиляцией, заставлена горючим, соками и едой. Стойка вышла — тут знакомились, трепались и курили. Когда крыши и щеки окрасилась красным, люди жали руки, обнимались и пропадали в черной дыре чердака. Многие покинут город сегодня, другие помоют белые от штукатурки полы оставшейся от банкета минералкой.

Страх

Когда стартуют винты, я превращаюсь в дрон — вижу только глазом камеры, ничего не слышу кроме свиста рубящих небо винтов. Покрываюсь по́том, лупит адреналин, но то не страх превратить дороговизну электроники в груду пластика, то птичья боязнь переломов. Убить может и плохая калибровка компаса, и неполный захват спутников, и металлические кости городского бетона, и паутина припятских проводов, поведение прошивки, погода, в конце концов. Я всё старался поделиться монитором с ребятами, дать им птичьи глаза, но они шарахались напряжения — никто не хотел разделить боль потерянных крыльев. Сетка полетных данных всегда перекрывает удивительное ощущение полета. Высота, дальность, состояние батарей, положение базы — вот и всё, что вижу в полете, изредка отвлекаясь на особо опасные маневры. Ненавижу летать с крыш, но, стоя над домами, могу отпустить вертушку дальше.

  • Жека, он хуярит в дом!
  • Я вижу… — дрон выполнял заложенную программу. Уровень батареи критический, он шел на базу теряя высоту. Пожадничал — хотел выжать батарею досуха.
  • Вэдмэд! Дерево, блядь!
  • Тихо! Сядем все! — я перехватил автопилот.
  • До нас не дотянет…

Он дотянул, перецепился проводом, сел на соседней крыше. Снять экран, свинтить антенны, упаковать — сильно успокаивает и меня попустило, а может то Солнце, разорвавшее серую влажную простыню октябрьского неба. Попустило. Попустило.

Птица

Ежели осенним или весенним вечером полететь над Припятью, увидишь, как нелегалы тянут спальники, кресла и матрасы на крыши. Подорвав Маркияна и четыре литра пива, я пошел на «Фудзи» — проводить солнце и проверить странный сигнальный огонь. Солнце садилось, щелкал затвор фотоаппарата, тихо плыла беседа, пустели бутылки.

  • Госдеп, дарова. Я опоздаю. Мы не доехали до Иванкова.
  • Чезанах? Когда вас ждать?
  • Не знаю… У Юрки инсульт.

Маркиян проглотил литр пива и, глядя на бородавки битума под ногами, гаркнул: «Я, блядь, предупреждал!»

Спускались в темноте, с желанием залить сливняк. Маркиян уже был в буратинку — хихикал и пинал припятский хлам. Как вышли из дверей — повело; с криком: «Да ебал я в рот вашу помойку!», он полетел башкой вниз с двухметрового приступка перед домом. Ну всё, пизда. Сходили, блядь, в поход. Инсульт и жмур — удачка. Надо пакет — отнести мяско на КП. И тут раздалось мычание и затрещали кусты. Перегнулся через борт, увидел Маркияна — звездой лежит в колючках. Щуриться от фонаря и мешает матерщину буквой «Ы». Хотелось придушить, завалить мебелью и сказать, что так и было, но я подал руку.

Терапия

СобакаПес добрался, но никак не мог нас найти. Бегал по району, забирался на крыши, пытался увидеть свет окна. Таки дозвонился и, после пустых попыток вывести его по телефону, мы побросали ложки да вышли на встречу. За пару минут из темноты, сильно хромая, показался Саша: идёт, зараза, в обнимку с баулом спекулянта. В сумке булькают семь литров чистого спирта. Ну привет.

Сала шматки с чесноком да на хлебцах ржаных; сочная тушнина; суп японский, с тунцом и лососем; спирт; Rémy; литры холодного пива двух сортов и крупные листья зеленого чая — несите кисти, я малюю. Я дома.

После ужина толкались головами, хватали отснятую дроном Припять, опрокинули по последней, уснули. Только мозг ушел в делирий, как вдруг задрожали стекла. Подгребая ложкой, к краю стола запрыгал котелок, посыпалась штукатурка, и что-то дико зарычало в углу. Храпел Маркиян.

В женщинах и детях заиграл летний лагерь. Был у меня школьный друг Андрюша Анцышкин — для друзей просто Цинзя. Цинзя умел и любил храпеть. Совет палаты решил лечить. Один переливал над ухом воду, а другой шептал «Пис-пис-пис». Цинзя ворочался, но вместо обосцаки откинул одеяло, встал раком и заявил: «Ну что стали? Налетай!». Отворились челюсти, все молча разошлись по койкам. Утром Цинзя не помнил ни черта, но с тех пор попой к нему никто не поворачивался.

Дабы история не повторилась, решили применить методику спиртовой терапии.

  • Андрей Петрович, скока там спиртяги?
  • Четыре "снаряда счастья" — шесть с половиной литров!
  • Сестра, видео! Александр Викторович, пятьдесят кубиков водки пациенту, остальным по сто.
  • Коллеги это успех! Смотрите, водка проходит без рефлекса глотания. Сто пятьдесят и храпеть перестал! А теперь спать, спать — завтра спозаранку на Янов.

Техасец

Утро на Янове. Солнце за водонапорной башней, тянет к тебе руки, цепляясь за деревья рукавами лучей. Натирает спины спящих вагонов стразами росы и заглядывает в выпотрошенные тела дизелей, обновляя смытую за ночь охру на рельсах.

Лехин вагончик был типичным кублом касты металлистов — шато Триполоси Д'Тренник. На облупленных стенах висели промасленные грязные пожитки вперемежку с силиконовыми сисяндрами. Ломаные раскладушки прятались под ватными одеялами в заплатках и сигаретных ожогах.

«От нашего стола вашему!» — Собака вытащил из кармана пластик со свежей водкой и гепнул его об стол так, что черная сковорода с утопленными в жире гренками и подгоревшей яичницей подпрыгнула на ржавой буржуйке, а на линолеуме вздулось два новых пузыря. Пока килограммы батарей мигали новогодними огнями по всему вагончику, Леша травил чернобыльские и тюремные байки, Саша забавлялся промышленным дозиметром, а Андрюха хмуро курил в дверях.

  • А ты откуда? — опрокинув стопку, спросил меня Леха.
  • Днепропетровск.
  • А видок будто с Техаса.

Петушок

На пути домой забрали чугунную сковороду Собаки с палёной квартиры — на ужин картошка с тушенкой и чесноком будет. В солнечных ярках Припять пылала желтым ковром. Осень лилась да топила мозги — мы бросались листьями и дурачились на всю катушку.

Из-за угла, носами вниз, вышли две чапы. Собаки против абизян. Одна псина, пробурчала себе: «А я ниче — дела у меня», да по-тихому свалила сразу. Мы замерли. Вторая, стояла на трех ногах — последней держалась за сердце. Я спрашиваю такой: «Паца, ты с кова района?» Трусясь в прединфаркте, псина хвостом не попадала между мохнатых штанин. Подорвалась, выпучила баньки и нарезала в подворотню.

Я малой часто находил деньгу под ногами: всегда смотрел вниз. Поднял глаза — идет тело в петушке и баклагой телипает. Саня и ДАП срубились назад. «Опаньки!», — дяде вместо здрасте. Петушок молчит, собаки стоят подальше, ребята уже хер знает где. В третьем классе нравилась мне одна девчушка, никак не мог решиться цёмнуть. Петушок не девочка, но напоминал о бантиках. Я продавил: «Пардон», ну и рысью погнал за хлопцами. «Дебилы…» — вздохнул Петушок, позвал собак и потопал по делам.

Овцехуево

Завод «Юпитер» напоминает халфовскую Цитадель — злобное и зубное в высоту. Темное, угловатое, совковое. Тут пластинка вокально-инструментального ансамбля «Роллинг Стоунз», «Электроника БК» с вырванными потрохами, нашивка парашютной арктической экспедиции «Экспарк», выбранный Ленин, пять дюймов дискеты, сборник академии наук «Космическая биология», а павлиний глаз — утонул в банке дождь-воды. Дозиметры ДРГ-01Т, четырнадцатый футбольный чемпионат, чертежи робо-ликвидаторов, зеленые платы андроповской микроэлектроники — черство, пыльно и стопками.

«Ребят, менты токо шо зашли на «Юпитер. За вами», — маячил Фантом. Я поднялся, Аня выронила профсоюзный билет, остальные застыли с рюмками у ртов.

  • Куда пойдем?
  • Ну пошли в Овцехуево!
  • Куда-куда?!
  • Баян. Звонит мужик на «Юпитер», говорит: «Позовите Петрова»; Отвечают: «Нет его»; Ну и он: «А в цеху его нет?»; Ему: «Овцехуев у нас вообще не работает!». В цеха пошли, говорю.

Когда я вошел в цех, алкаши и Аня уже расселись в креслах и выкрикивали тосты под AC\DC. Спустя часок трезвяки отщелкали промзону и бежали к креслам где оставили Маркияна и Сашку — те разрывали цех, вопя гимн Украины.

Блоки советской мозаики надели кулоны заката. На старой тачке, запряженной ДАПом, ехал Сашa. Та жутко гремела — ржавьё колес тарабанило древний асфальт. Собака декламировал, травил басни и делился жисть-опытом на всю Припять. Где-то на Леси нас ждали румяные менты.

Собаки

Для бешеной собаки семь верст не крюк… были бы тапки да время. Собака топал в носках и шлепанцах — берцы натёрли в драбадан. ДАП отдал ботинки Металлию Водиловичу и завещал их больше не видеть. В Зоне сколько рюкзаков, столько и мнений. Некоторые рюкзаки считают, что планирование в Зоне — зло окаянное да от Лукавого мысли. Для меня же план до минуты спасает от лишних флопов головного мозга. Когда скидаешь с плеча килограммы, когда мозг клинит интоксикашей — не хочешь сидеть над картами и ждать пол дня ответа от дохлого GPRS. Типичная лень Хомо Сапиенса. До рыбхоза оставались луна, #тадавайтеотдохнем и час пути.

Я развернул башку на собачие визги и узрел прожектор — пых-пых и светло. Метнулись на насыпь и прижались к лесочку. Аж детсадовский анекдот к месту, про пулеметчика Ганса с дисками: забор, колючка, рельсы, по которым бегает прожектор и две собаки. Фонарь жал к бороде леса, собаки метались и только мокрые носы искрами жгли на границе света.

  • Это говно нас чувствует. Пока мы здесь — будут пиздеть.
  • Если ломанемся по ебеням, охрана точно услышит. Уходим по рельсам.

Щебень скребел, а мы бежали, оставляли бьющихся в хриплой истерике собак позади.

У пятого блока остановились — Маркиян предупредил о стае собак. Я выломал приличный дрын и пошел вперед — нож слабоват, а хребет переломить куда проще будет. Но собаки на стрелку не явились и мы нырнули в темное нутро ебеней реакторных цехов. В злые черни недостроев и больших планов коммунизма. Нырнули в смерть.

Моя жизнь никогда не будет прежней

  • Блядь, нахуя мне это?!
  • В чем дело-то?!
  • А может блядь в том, шо я сижу на недостроенном реакторе и смотрю на взорванный?! Вот скоро медосмотр, а психиатра я точняком не пройду!

Андрюха поражен картиной с крыши пятого блока: ходил взад-вперед, перекладывал рюкзак и постоянно твердил, что бетонки вот-вот рухнут и похоронят нас — идиотов.

До рассвета пару часов. Пока ночь отбивалась ударами холодного ветра и медленно отступала на запад, мы набросали ковры под бетонный бок реактора и забились в мешки давить ухо. Сделал пару снимков и пополз в спальник. Неудобно. На рассвете больно уколол замерзшим хуем ногу. Вскоре солнце вырвалось из градирни, зажгло ржавчину здорового крана над головой, разрумянило металло-щеки пятого блока. По дорогам заурчали бусы и грузовички, зашумели на «арке». Загорелся охладитель. Утро лизнуло ЧАЭС.

Реквием

Что общего между Сирошем Петром Дмитриевичем и банкой с печенью толстолобика?

База рыб-хозяйства закрылась семь лет назад. До этого хана настала зерновому хозяйству и животно-ферме. Зачем изучать, если можно грабить?

Научные сотрудники, приносившие домашние банки под образцы не видели и цента научных фондов, просаженных в столичных казино и борделях. Рыбхоз переходил из рук в руки, пока его не законсервировали и не разграбили. Теперь вместо собаки в будке живет череп коровы. На полу ковер из битых банок. Он прошит нитями кинохроник, узорами обломков электроники да статистикой заражения рыбных скелетов.

Тут пустые стойла, кормушки для птиц странной формы, звериные клетки с открытыми ртами, дырявая временем крыша да пустые бассейны для ценных пород рыб, пожарная машина, катера и баркасы — осколки робких попыток Chernobyl science.

Под заваленным крестом кладбища исчезнувшего села Нагорцы лежит Петя Сирош. Ему было двадцать лет. Науке зоны тоже двадцать лет было. Да не стало.

И пришел туман

Час назад я летал внутри градирни да уронил дрон. Не помогло и ручное управление — слишком много металла в этой кишке. И вот реванш: стоя на коленях перед гигантской щеткой «Дуги», я снова снимал с коптера камуфляжную одежку — снова решил лететь. Тут ещё не летал никто. Как поведет себя машина рядом с такой железкой? Хуйово. Проблемы начались еще на земле — видео с сильными помехами, а в воздухе — дикий танец с разворотами и метанием со стороны в сторону. Дрон то ломился на просторы Полесья, то пытался убить себя о решетки Антенны.

Переход до Третьей, ночевка на реакторе, прогулка на градирнях, кладбище, рыбхоз, и вот теперь Че-Два — вполне достаточно на день. Никто не хотел добавлять еще 150 метров к небу, но пошли все кроме девочки. Начался жесткий групповой подъем.

Спустились уже в темноте. Небо едва наигрывало созвездиями простые мелодии. Когда мы вернулись на «Хилтон», всем сильно хотелось есть и ДАП с Аней заготовили гречку с тушняком. Остальные просто вырубились.

Тычек в плече выдернул из дремоты.

  • Ну что вы там опять сломали?!
  • Вставай, за нами пришли…

Сказали «драсть» и по очереди ввалились пять вохровцев. Впереди затопал седой, высокий, широкоплечий дядя. Сильно выделялся на фоне корявых селюков-охранников с металлическими зубами. «Руки! Медленно! — гаркнул дядька на Маркияна, который заворочался в мешке, — Та-ак, все тут. И американцы… Ну что, собираемся!» Пока укладывали рюкзаки, селюги, играючи, поперли со стола нож и на вопрос где он, закатив глаза, кокетливо пожали плечами. Как дети — всё тянут в рот.

Вышли на улицу: нас ждал поджарый беспородный пес с умными глазами на серьезной морде. «Туман», — потрепал его по холке старый вохровец с добрым, небритым лицом. Собака будто кивнула и начала нарезать круги, держась поодаль, изредка облаивая лесных демонов — отрабатывала свой кусок хлеба. Без масла.

  • До КПП дорогу знаете? — спросил седой.
  • Знаем, — буркнул Маркиян.
  • Ну, веди тогда.

Позади шел Собака и держал на вытянутой руке алюминиевую миску с гречкой. Вкусно.

Гречка от запала до протокола

  • А можно ложечку? — спросил я. Очень жрать хотелось.
  • Дайте ему ложку!

Седой был злой и переписывал наши имена. Дело дошло до моего паспорта:

  • Эт че такое?!
  • Паспорт гражданина Соединенных Штатов Америки…
  • Не-е-т! Это раскрасочка, ебить! Это ж детям на ночь вместо сказки показывать можно!
  • А прописка где?!
  • Да нет у нас прописки.
  • Страна без прописки.

Я просто дальше жрал гречку. Молча.

На КП ввалились бобик и легковуха. Из бобика выкатился колобок в камуфле и блестящих туфлях. Выпучил глаза, начал шить нам дело за остывший борщ под пропущенный сериал. В глазах непонимание: что пятерым идиотам понадобилось среди ночи на режимном объекте?

  • Так, пакуемся, — колобок открыл клетку бобика.
  • Ви менi пропонуєте в оце? — Маркиян изобразил удивление аристократа, которому предложили написать письмо замужней женщине.
  • Залазь сука! — завизжал водитель бобика.
  • А нам что, тоже туда? — спросил я.
  • Нет-нет! Что вы?! Вам в другую машину, — милиционер взял меня под руку и подтолкнул к легковухе.

Сашку с Артемом утрамбовали в клетку тетрисом, вместе с рюкзаками, умудрившись затолкать им тарель с гречкой, которую те весело трескали всю дорогу.

Тронулись. С переднего сиденья развернулась ментовская рожа: «Ну что, едем в тюрьму?»

  • Нет, ну ты скажи, сколько ты им заплатил? — мент опять прыгнул на спинку и начал сверлить меня глухими глазищами.
  • За что и кому?

Стало вязко и скучно, как будто читаешь женский детектив.

  • Ну, скока ты дал этим? — он кивнул на бобик прыгающий впереди.
  • Это друзья.

Это спирт

  • Даров Борисыч. Ты как?
  • Даров! Тихо. Назовитесь.
  • Майор Поросюк.

Шлагбаум ушел в небо и машина нырнула в Припять. Внутри меня дрались два уважаемых человека: Депрессия и Эго.

  • Да-а, проебало ты левый берег со всеми церквями и Кошовками, — изжогой выдавила Депрессия.
  • Отлезь гнида! Помнишь, как синие ментовские камки в черных лако-туфелях бегали по РОВД и орали: «Они везде были! Везде!» Как колобок, заглядывал в глаза и просил сказать на суде, что мы зашли в зону сегодня? Заткнись, короч!
  • Э! А гебня дрон отобрала?!
  • Узбагойся! Дрон вернут. Консулу я пока не звонило, но позвоню и менты это чуют — на еблах написано. Да и сама видала… Анька тоже не слезет — заядлая бабина: внутри такое ж, как я живет, тока бабское. Что хуже. Нет, не пизди, запал нас спас от сорока кэме с грузом на горбу. Честно — я собой довольно! А сколько нелегалов въезжало в город на ментах? Сюр! И, это, обороты сбавляй! Сбушный полкан на допросе Аньке сказал, что я «пробитый сталкер». О!
  • А что это значит?
  • А я хуй знаю!
  • Куда ехать? — встрял в разговор майор.
  • На Строителей
  • Дорогу покажешь?

Больше всего жалко квартиру, посыпающую тебя каждое утро белой пылью. Жалко балкон, на котором споры по любому поводу, огненные огрызки в ночное Полесье, пластыри постирушек и мальчикам по-маленькому, а девочкам не светит. Сколько любви и труда вложили сюда сталкопитеки! «Романтик ты ебнутый!» — шикнула Депрессия.

Андрей и я пробовали спокойно паковать вещи. Два плешивых, круглощёких ежика в погонах лазили по шкафам, наблюдая краем глаза.

  • Та нахрена тебе вода? В Иванкове купишь, — говорит мент, глядя как из старой советской «стенки» достаю две баклаги.
  • Дык не вода, спирт…

Менто-печень щелкнула на взвод. Тихо падала штукатурка.

Спыздыв

Я вышел из суда, а площадь уже захватили наши. Люди в камуфле в ментовском бусе опрокидывают зелень пивную, курят. Пара обезьян гоняет по округе, шугает местную богему в липовой «Доле Кабана» Девочки-приставы ржут и пробуют попасть в кадр.

«Артур! У тебя есть миссия! Заедь в СБУ и забери дрона!» — ДАП был прекрасен. Я поговорил с полковником — тот дал добро. Ситуация с арестом амеров явно напрягала наших менсонеров — они кушали сигарету-другую и были на грани срыва нервячки. Острые взгляды долбили мне в дыню каждый раз, как я поднимал к уху смарт.

Поехали. Под воровской блатняк найвышчоий якисти, перед носом, в пляске святого Вита, скачут ментовские лампасы кителей и образы святых, вставленные во все вент-отворы салона. Ментобус лавирует меж ям, мчиться на Страхи. А навстречу, в пыли обочины, мохнатое чмо толкает велик «Украина» с привязанной к нему металлической трубой. Здоровенной такой. Пыль в воздухе сказала стоп — все ждут реакции ментов.

  • Спыздыв, — зевает майор.

Метадон

Да, нас слили в ГБ. И мы даже знаем кто, но сидя в покосившемся кресле против костра, щупая глазами Зону, я не думал об этом. Я думал за хорошо. Оранжевая ржа солнца прожигала металл дождливого полесского неба.

Лица друзей и языки костра. Одни спят — видят во сне абордаж буксира «Таллинн». Кто-то наливает спирт в рюмки, кто-то бегает с бензопилой наперевес, а кто-то готовит снасти на судака. Жизнь на островах дельты Припяти — то особый смысл после нелегалки-многодневки. То метадон нелегала — ты уже чувствуешь легкую ломку Зоны, но она еще не вышла из вен. Утопленные на рыбалке менты, дедушки — народные мстители, учителя-убийцы, шаманы волшебного мира, весь этот быдлариум понемногу выводит из трипа. Имя ему — Чернобыль.